没有翅膀的天使也能飞翔！

Цветаева Марина Ивановна (1892 — 1941)

Русская поэтесса. Дочь ученого, специалиста в области античной истории, эпиграфики и искусства, Ивана Владимировича Цветаева. Романтический максимализм, мотивы одиночества, трагической обреченности любви, неприятие повседневного бытия (сборники "Версты", 1921, "Ремесло", 1923, "После России", 1928; сатирическая поэма "Крысолов", 1925, "Поэма Горы", "Поэма Конца", обе — 1926). Трагедии ("Федра", 1928). Интонационно-ритмическая экспрессивность, парадоксальная метафоричность. Эссеистская проза ("Мой Пушкин", 1937; воспоминания об А. Белом, В. Я. Брюсове, М. А. Волошине, Б. Л. Пастернаке и др.). В 1922 — 39 в эмиграции. Покончила жизнь самоубийством.

玛琳娜.伊万诺夫娜.茨维塔耶娃 （1892-1941）俄罗斯女诗人。古希腊历史、铭刻学及艺术领域大师和学者伊万.弗拉基米尔维奇.茨维塔耶娃的女儿。极端浪漫主义，孤独及有着悲惨结局的爱情的内容、日常生活中的不快等都是她诗歌的主题。（1925年选集《里程碑》，1923年《手艺》，1928年《俄罗斯之后》，1925年讽刺诗《捕鼠者》，1926年《山之歌》和《终结之歌》），1928年悲剧《费奥德拉》。节奏韵律生动，富有表现力，比拟奇特。1937年随笔散文《我的普希金》，《关于……的回忆》。1922年至1939年迁居国外。自尽身亡。

Родилась 26 сентября (8 октября н.с.) в Москве в высококультурной семье. Отец, Иван Владимирович, профессор Московского университета, известный филолог и искусствовед, стал в дальнейшем директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств (ныне Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина). Мать происходила из обрусевшей польско-немецкой семьи, была талантливой пианисткой. Умерла в 1906, оставив двух дочерей на попечение отца.

9月26日（新历10月8日）生于莫斯科一个高级知识分子家庭。父亲伊万.弗拉基米尔维奇是莫斯科大学教授、著名文学家和艺术学家，之后担任路米亚采夫斯基博物馆的馆长，文学艺术博物馆（现国立普希金造型艺术博物馆）创办人。母亲出生于母亲出生于受俄罗斯影响较深的波兰-德国血统家庭，曾是多才多艺的钢琴家，1906年，留下2个女儿撒手人寰。

Детские годы Цветаевой прошли в Москве и на даче в Тарусе. Начав образование в Москве, она продолжила его в пансионах Лозанны и Фрейбурга. В шестнадцать лет совершила самостоятельную поездку в Париж, чтобы прослушать в Сорбонне краткий курс истории старофранцузской литературы.

茨维塔耶娃的童年在莫斯科的他鲁斯别墅渡过，在莫斯科开始接受教育，在罗山和弗莱堡寄宿制学校继续学习。16岁的时候独自一人抵达巴黎，在萨尔堡参加了古代法国文学历史的短期培训班。

Стихи начала писать с шести лет (не только по-русски, но и по-французски и по-немецки), печататься с шестнадцати, а два года спустя тайком от семьи выпустила сборник «Вечерний альбом», который заметили и одобрили такие взыскательные критики, как Брюсов, Гумилев и Волошин. С первой встречи с Волошиным и беседы о поэзии началась их дружба, несмотря на значительную разницу в возрасте. Она много раз была в гостях у Волошина в Коктебеле. Сборники ее стихов следовали один за другим, неизменно привлекая внимание своей творческой самобытностью и оригинальностью. Она не примкнула ни к одному из литературных течений.

6岁时开始写诗（不仅用俄语，还用法语和德语写诗），16岁起开始发表诗歌，2年的时间里背着家人发表了诗集《黄昏纪念册》，引起了非常挑剔的评论家如：卜留索夫、古米列夫和瓦洛申的注意并得到了他们的赞许。在与瓦洛申的第一次会面时，虽然彼此年龄相差很大，但有关诗歌的谈话使他们成为了朋友。茨维塔耶娃曾多次去科可杰贝尔的瓦洛申家里做客。她的诗集一个接一个地出现，均以自己独特的创作特色和风格引起了关注。她不依附于任何一种文学流派。

В 1912 Цветаева вышла замуж за Сергея Эфрона, который стал не только ее мужем, но и самым близким другом.

1912年茨维塔耶娃与谢尔盖.艾弗隆结婚，后者不但是她的丈夫，还是她最亲密的朋友。

Годы Первой мировой войны, революции и гражданской войны были временем стремительного творческого роста Цветаевой. Она жила в Москве, много писала, но почти не публиковалась. Октябрьскую революцию она не приняла, видя в ней восстание «сатанинских сил». В литературном мире М. Цветаева по-прежнему держалась особняком.

第一次世界大战、革命和卫国战争的年代是茨维塔耶娃的创作迅速发展的时期。她居住在莫斯科，写了很多，但机会没有发表。她接受不了十月革命，视之为“撒旦的力量”的起义。在文学的世界中，茨维塔耶娃一如既往地特立独行。

В мае 1922 ей с дочерью Ариадной разрешили уехать за границу — к мужу, который, пережив разгром Деникина, будучи белым офицером, теперь стал студентом Пражского университета. Сначала Цветаева с дочерью недолго жили в Берлине, затем три года в предместьях Праги, а в ноябре 1925 после рождения сына семья перебралась в Париж. Жизнь была эмигрантская, трудная, нищая. Жить в столицах было не по средствам, приходилось селиться в пригородах или ближайших деревнях.

1922年5月她和女儿阿里阿德娜决定出国，她的丈夫在歼灭邓尼金时曾经是白军军官，如今是巴黎大学的学生。起初，茨维塔耶娃和女儿在柏林小住了一段时间，之后在布拉格郊区生活了3年，1925年11月儿子降生后，全家迁至巴黎。侨居生活艰难困顿。由于无力在首都谋生，他们不得不移居到郊区或者周围的农村。

Творческая энергия Цветаевой, невзирая ни на что, не ослабевала: в 1923 в Берлине, в издательстве 《Геликон》, вышла книга 《Ремесло》, получившая высокую оценку критики. В 1924, в пражский период — поэмы ?Поэма Горы?, ?Поэма Конца?. В 1926 закончила поэму ?Крысолов?, начатую еще в Чехии, работала над поэмами 《С моря》, 《Поэма Лестницы》, 《Поэма Воздуха》 и др. Большинство из созданного осталось неопубликованным: если поначалу русская эмиграция приняла Цветаеву как свою, то очень скоро ее независимость, ее бескомпромиссность, ее одержимость поэзией определяют ее полное одиночество. Она не принимала участия ни в каких поэтических или политических направлениях. Ей “некому прочесть, некого спросить, не с кем порадоваться”, “одна всю жизнь, без книг, без читателей, без друзей...”. Последний прижизненный сборник вышел в Париже в 1928 — 《После России》, включивший стихотворения, написанные в 1922 — 1925.

尽管如此，茨维塔耶娃的创造力丝毫没有衰退，1923年在柏林的盖里科恩出版社出版的《手艺》，获得了评论家极高的评价。1924年在布拉格时期，她写了《山之诗》和《终结之诗》，1926年，完成了在捷克就开始写的《捕鼠者》，开始动笔写《自大海》《阶梯之歌》《空气之歌》和其他作品。这其中的大部分作品没有发表：如果说俄罗斯侨民最初接纳了茨维塔耶娃的话，那么很快地，茨维塔耶娃的独立性，她的不妥协性，对诗歌的执着注定了她必将孤独，她没有参加任何诗歌或者政治流派，“没有人能真正理解她，她也不需要征询什么人的意见，也没有什么人可以一起分享快乐”，“一生孤独，没有书，没有读者，没有朋友……”。她生前最后的诗集《俄罗斯之后》于1928年在巴黎发表，其中包括了她1922年--1925年期间所写的诗歌。

К 1930-м годам Цветаевой казался ясным рубеж, отделивший ее от белой эмиграции: “Моя неудача в эмиграции — в том, что я не эмигрант, что я по духу, т.е. по воздуху и по размаху — там, туда, оттуда...” В 1939 она восстановила свое советское гражданство и вслед за мужем и дочерью возвратилась на родину. Она мечтала, что вернется в Россию “желанным и жданным гостем”. Но этого не случилось: муж и дочь были арестованы, сестра Анастасия была в лагере. Цветаева жила в Москве по-прежнему в одиночестве, кое-как перебиваясь переводами. Начавшаяся война, эвакуация забросили ее с сыном в Елабугу. Измученная, безработная и одинокая поэтесса 31 августа 1941 покончила с собой.

到1930年的时候，国外的情形对茨维塔耶娃来说已经很明确了，她不同于其他的那些白俄移民。“我移民不顺利是因为我不是移民，我随着心情，气氛和我的行程来来去去……”。1939年她恢复了苏联国籍，随丈夫女儿一起返回了祖国。她梦想着能作为一个被期待的客人返回俄罗斯。但事与愿违，女儿和丈夫被捕，妹妹阿娜斯塔西亚被拘谨。茨维塔耶娃和往常一样孤独地在莫斯科生活，靠着翻译艰难度日，战争开始后，疏散时她和儿子流落到了耶拉堡，心力交瘁、失业、孤独无助的女诗人于1941年8月31日结束了自己的生命。

（注：本次上传的42首俄罗斯女诗人茨维塔耶娃（М.И.Цветаева)的诗歌音频文件均来自网友绿松石，在此感谢绿松石的大力支持。）

Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса.

И чьи глаза, как бриллианты,
На сердце вырезали след -
Очаровательные франты
Минувших лет.

Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу, -
Цари на каждом бранном поле
И на балу.

Вас охраняла длань Господня
И сердце матери. Вчера -
Малютки-мальчики, сегодня -
Офицера.

Вам все вершины были малы
И мягок - самый черствый хлеб,
О, молодые генералы
Своих судеб!

* * *

Ах, на гравюре полустертой,
В один великолепный миг,
Я встретила, Тучков-четвертый,
Ваш нежный лик,

И вашу хрупкую фигуру,
И золотые ордена...
И я, поцеловав гравюру,
Не знала сна.

О, как - мне кажется - могли вы
Рукою, полною перстней,
И кудри дев ласкать - и гривы
Своих коней.

В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век...
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег.

Три сотни побеждало - трое!
Лишь мертвый не вставал с земли.
Вы были дети и герои,
Вы все могли.

Что так же трогательно-юно,
Как ваша бешеная рать?..
Вас златокудрая Фортуна
Вела, как мать.

Вы побеждали и любили
Любовь и сабли острие -
И весело переходили
В небытие.

Феодосия, 26 декабря 1913

（本文音频文件来自绿松石，感谢绿松石的大力支持）

Пригвождена к позорному столбу
Славянской совести старинной,
С змеёю в сердце и с клеймом на лбу,
Я утверждаю, что - невинна.

Я утверждаю, что во мне покой
Причастницы перед причастьем.
И не моя вина, что я с рукой
По площадям стою - за счастьем.

Пересмотрите все моё добро,
Скажите - или я ослепла?
Где золото моё? Где серебро?
В моей ладони - горстка пепла!

И это всё, что лестью и мольбой
Я выпросила у счастливых.
И это всё, что я возьму с собой
В край целований молчаливых.

Есть счастливцы и счастливицы,
Петь не могущие. Им —
Слезы лить! Как сладко вылиться
Горю — ливнем проливным!

Чтоб под камнем что-то дрогнуло.
Мне ж — призвание как плеть —
Меж стенания надгробного
Долг повелевает — петь.

Пел же над другом своим Давид,
Хоть пополам расколот!
Если б Орфей не сошел в Аид
Сам, а послал бы голос

Свой, только голос послал во тьму,
Сам у порога лишним
Встав, — Эвридика бы по нему
Как по канату вышла…

Как по канату и как на свет,
Слепо и без возврата.
Ибо раз голос тебе, поэт,
Дан, остальное — взято.

Январь 1935

А может, лучшая победа
Над временем и тяготеньем -
Пройти, чтоб не оставить следа,
Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах...
Может быть - отказом
Взять? Вычеркнуться из зеркал?
Так: Лермонтовым по Кавказу
Прокрасться, не встревожив скал.

А может - лучшая потеха
Перстом Себастиана Баха
Органного не тронуть эха?
Распасться, не оставив праха

На урну...
Может быть - обманом
Взять? Выписаться из широт?
Так: Временем как океаном
Прокрасться, не встревожив вод...

14 мая 1923

Так, в скудном труженичестве дней,
Так, в трудной судорожности к ней,
Забудешь дружественный хорей
Подруги мужественной своей.

Ее суровости горький дар,
И легкой робостью скрытый жар,
И тот беспроволочный удар,
Которому имя - даль.

Все древности, кроме: дай и мой,
Все ревности, кроме той, земной,
Все верности, - но и в смертный бой
Неверующим Фомой.

Мой неженка! Сединой отцов:
Сей беженки не бери под кров!
Да здравствует левогрудый ков
Немудрствующих концов!

Но может, в щебетах и в счетах
От вечных женственностей устав
И вспомнишь руку мою без прав
И мужественный рукав.

Уста, не требующие смет,
Права, не следующие вслед,
Глаза, не ведающие век,
Исследующие: свет.

Что же мне делать, слепцу и пасынку,
В мире, где каждый и отч и зряч,
Где по анафемам, как по насыпям —
Страсти! где насморком
Назван — плач!

Что же мне делать, ребром и промыслом
Певчей! — как провод! загар! Сибирь!
По наважденьям своим — как по мосту!
С их невесомостью
В мире гирь.

Что же мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший — сер!
Где вдохновенье хранят, как в термосе!
С этой безмерностью
В мире мер?!

Поэт

Ночи без любимого — и ночи
С нелюбимым, и большие звезды
Над горячей головой, и руки,
Простирающиеся к Тому —
Кто от века не был — и не будет,
Кто не может быть — и должен быть.
И слеза ребенка по герою,
И слеза героя по ребенку,
И большие каменные горы
На груди того, кто должен — вниз...

Знаю всё, что было, всё, что будет,
Знаю всю глухонемую тайну,
Что на темном, на косноязычном
Языке людском зовется — Жизнь.

Между 30 июня и 6 июля 1918

Родина

О, неподатливый язык!
Чего бы попросту - мужик,
Пойми, певал и до меня:
«Россия, родина моя!»

Но и с калужского холма
Мне открывалася она -
Даль, тридевятая земля!
Чужбина, родина моя!

Даль, прирожденная, как боль,
Настолько родина и столь -
Рок, что повсюду, через всю
Даль - всю ее с собой несу!

Даль, отдалившая мне близь,
Даль, говорящая: «Вернись
Домой!» Со всех - до горних звезд -
Меня снимающая мест!

Недаром, голубей воды,
Я далью обдавала лбы.

Ты! Сей руки своей лишусь,-
Хоть двух! Губами подпишусь
На плахе: распрь моих земля -
Гордыня, родина моя!

Вчера еще в глаза глядел...

Вчера еще в глаза глядел,
А нынче - все косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел,-
Все жаворонки нынче - вороны!

Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О вопль женщин всех времен:
"Мой милый, что тебе я сделала?!"

И слезы ей - вода, и кровь -
Вода,- в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха - Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.

Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая...
И стон стоит вдоль всей земли:
"Мой милый, что тебе я сделала?!"

Вчера еще в ногах лежал!
Равнял с Китайскою державою!
Враз обе рученьки разжал -
Жизнь выпала копейкой ржавою!

Детоубийцей на суду
Стою - немилая, несмелая.
Я и в аду тебе скажу:
"Мой милый, что тебе я сделала?"

Спрошу я стул, спрошу кровать:
"За что, за что терплю и бедствую?"
"Отцеловал - колесовать:
Другую целовать",- ответствуют.

Жить приручил - в самом огне,
Сам бросил - в степь заледенелую!
Вот, что ты, милый сделал мне!
Мой милый, что тебе я сделала?

Все ведаю - не прекословь!
Вновь зрячая - уж не любовница!
Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница.

Само - что дерево трясти! -
В срок яблоко спадает спелое...
- За все, за все меня прости,
Мой милый,- что тебе я сделала!

Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной -
Распущенной - и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится еще, что вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я не вас целую.
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем, ни ночью - всуе...
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо вам и сердцем и рукой
За то, что вы меня - не зная сами! -
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
За наши не-гулянья под луной,
За солнце, не у нас над головами,-
За то, что вы больны - увы! - не мной,
За то, что я больна - увы! - не вами!

Мировое началось во мгле кочевье:
Это бродят по ночной земле - деревья,
Это бродят золотым вином - гроздья,
Это странствуют из дома в дом - звезды,
Это реки начинают путь - вспять!
И мне хочется к тебе на грудь - спать.

Тоска по родине! (1934)

 Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно -
Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий что - мой,
Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди
Лиц - ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной - непременно -

В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведем без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться - мне едино.

Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично - на каком
Непонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен...)
Двадцатого столетья - он,
А я - до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи,
Мне все - равны, мне все - равно,
И, может быть, всего равнее -

Роднее бывшее - всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты - как рукой сняло:
Душа, родившаяся где-то.

Так край мня не уберег
Мой, что и самый зоркий сыщик
Вдоль всей души, всей - поперек!
Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И все - равно, и все - едино.
Но если по дороге - куст
Встает, особенно - рябина...

ЛУЧИНА

До Эйфелевой - рукою
Подать! Подавай и лезь.
Но каждый из нас - такое
Зрел, зрит, говорю, и днесь,

Что скушным и некрасивым
Нам кажется <ваш> Париж.
"Россия моя, Россия,
Зачем так ярко горишь?"

        Июнь 1931